Роман Столяр, композитор, педагог. Новосибирск → Санкт-Петербург → Берлин

— Я бы хотела спросить, каково это переезжать с таким внушительным опытом? Когда мало того, что опыт внушительный, так и всё, в общем-то, устроено: профессиональный капитал довольно серьезный. И это всё прервать и переехать. Каково это?

— Вы знаете, я никогда не думал, что у меня какой-то серьезный капитал набран. Может быть, в моральном плане капитал есть. В материальном плане ситуация моя не слишком сильно отличалась от той, которая наличествует сейчас в Германии. Потому что музыкантам, а тем более независимым музыкантам в российских реалиях за заработки приходится, серьёзно бороться, без преувеличения. А когда ты еще и  фрилансер, приходится бороться вдвойне. Поэтому в этом смысле ситуация для меня не стала абсолютно новой. Исключение, наверное, составляет тот момент, что в Германии другое законодательство, и пришлось к этому адаптироваться. Хотя процесс адаптации еще не закончен, потому что здесь довольно сложная налоговая система, в ней приходится разбираться. Но вообще, я особо не чувствую, что нахожусь в тотально новой ситуации.

Несмотря на достаточно трагические обстоятельства моего переезда, это в определенной степени продолжение той линии, которая началась в России. Я никогда особо не связывал себя с жизнью в конкретной стране. Мне хотелось быть свободным от этих привязок. Понятно, что у нас у всех есть паспорта и языковое мышление, от которого мы вряд ли когда-либо избавимся (хотя такой цели не стоит), но то, чем я занимаюсь, это деятельность, которая в очень многих странах остается точно такой же, как и в России.

Конечно, были сложности чисто физического плана, потому что я приехал на пустое место. Ресурсов на тот момент не было абсолютно никаких, за исключением стипендии новосибирского Гёте института. Я получил небольшую финансовую поддержку на первые три месяца, пока у меня не было вида на жительство.

Перед моим отъездом я разослал письма всем моим коллегам и друзьям, которые живут в Берлине и вообще в Германии. И получил несколько ответов, и мы уже назначили концерты. Это концерты импровизационной музыки, которые по большей части не оплачиваются. То есть, как сказал замечательный музыкант, арт-директор берлинского пространства, мой хороший приятель Саша: “Что бы ты ни играл, где бы ты ни играл, гонорар 10 евро”. Это действительно так. Потому что эта музыка выпадает из конвенционального поля. Это музыка, аудитория которой достаточно ограничена, в этом нет ничего плохого, это просто факт. Поэтому финансовой состоятельности это абсолютно не обеспечило.

Но я был абсолютно к этому готов. То есть я знал, на что я иду, и у меня было только два страха. Первый страх это пересечение границы, которое прошло удивительно легко, как будто ничего не случилось. А второй мой страх был связан с тем, что мне придется заниматься чем-то вне моей профессии. Но этого не случилось. Я очень надеюсь, что не случится и дальше.

Три года назад у меня не было дома, я в течение шесть месяцев жил на территории арт-резиденции и я безумно благодарен этому месту, потому что я завёл огромное количество контактов, я слушал все концерты, которые там проходили, знакомился с людьми, с которыми давно хотел познакомиться.

У меня остались онлайн ученики когда я приехал, и буквально через пару месяцев нашлись новые, уже в Берлине.

Плюс, конечно же, это творческие проекты. И вот один из них - принципиальный проект, очень важный в моей жизни, он называется Libera Me. Мы его инициировали и делаем с Майей Зечо, с замечательным моим другом, боснийской актрисой, в детстве пережившей войну в Боснии и Герцеговине. На сегодняшний день показали этот проект 10 раз. Это было очень интенсивно, и сейчас наступила естественная пауза, но мы продолжаем поиски финансирования.

Этот проект основан на интервью, собранных нами у очевидцев войн в Боснии и Украины. В них говорят люди, которые прошли через войну, через серьезные лишения и бедствия. Они говорят о необходимости мира и понимания между народами, разделенными войной.
 

Это наш главный посыл о том, что люди остаются людьми независимо от обстоятельств. И этот посыл, как ни банально это звучит, это призыв к миру. Часто людей, которые призывают к миру, обвиняют в том, что это общие слова. И совершенно иначе это звучит из уст тех людей, которые знают, что такое война на собственном опыте.

Поэтому это очень ценный проект. Мы будем продолжать его показывать, потому что считаем абсолютно необходимым говорить об этом, тем более в нынешней ситуации.

— Я хочу вернуться к вопросу о стипендии. Вам её выдал Гёте Институт в Новосибирске?

Это стипендия, которая неофициально на тот момент позиционировалась как поддержка россиянам, которые протестуют против войны. И, как я понимаю, количество таких людей было довольно приличным. В открытую это не афишировалось. Сейчас этой стипендии не существует.

После того, как меня включили в этот пресловутый черный список Министерства культуры, я понял, что следующий шаг может быть все, что угодно иностранный агент, арест, не знаю, что еще. И мне страшно было даже подумать, что. И поэтому я искал пути покинуть страну. За эту возможность, конечно же, уцепился и уехал. Вот такая история.

— Что это за чёрный список?

— Это такой мистический список. Скажем, списки иностранных агентов мы, в общем, знаем. В случае с черным списком Минкультуры всё делается совершенно не так, насколько я понимаю. Насколько я могу судить из своего опыта и из опыта тех людей, которые тоже в него попали и были вынуждены уехать. А в моем случае это было так. Меня лично не уведомили, и я узнал от режиссера, с которым я собирался тогда работать. Мы тогда готовили премьеру. Это очень далеко от Москвы, на противоположном конце страны. И из федерального министерства культуры позвонили директору театра и сказали: “Вот с этим человеком мы больше не работаем. Хотите работать на ваш страх и риск мы отзываем полностью грант на постановку и крутитесь, как хотите.” История эта повторилась, потом с театральной лабораторией в Москве, где нам моментально отказали, как только мы подали заявку. Буквально через несколько дней написали такое неловкое письмо, что им самим было стыдно. После этого я понял, что сектор для меня полностью закрыт.

— А до включения в этот список и отказа в театральной лаборатории, были ли мысли об эмиграции, об отъезде?

— Да, безусловно. Они начались с самого начала вторжения российских войск в Украину. И поначалу это была очень эмоциональная реакция. А потом она стала более осознанной. Буча была триггером, одним из трех. Я написал сочинение памяти жертв резни в Буче, которую потом мой прекрасный одноклассник Михаил Корн, американский уже дирижер, исполнил дважды с двумя оркестрами в Массачусетсе, за что я ему бесконечно благодарен. 

Это сочинение я написал за неделю, потому что я был в таком состоянии, что все время повторял это слово “Буча”. Во сне повторял, утром с ним ходил, и пока всё это не написалось, меня не оставляло, не отпускало. Когда была поставлена точка, внутренне стало понятно, что я хоть что-то сделал.

— Давайте вернемся в Германию и Берлин. Расскажите о процессе своей интеграции.

— Знаете, весь ужас моей ситуации внутри меня заключается в том, что я не хочу интегрироваться.

— Это тоже интересно.

— Я вам сейчас объясню. Вероятно, я слишком своеобразно понимаю слово интеграция. Но мне кажется, что интеграция так или иначе сама по себе во многом связана с изменением менталитета. А мне бы этого не хотелось. Я чувствую себя вполне комфортно таким, какой я есть. При этом я понимаю прекрасно, что какие-то моменты из-за этого моего внутреннего упрямства не будут доступны. Ну и бог с ними. Знаете, я никогда не буду своим. Мы, эмигранты, никогда не будем своими. Это надо просто принять. В этом нет ничего плохого, это нормально. И знаете, мне очень нравилось состояние гостя, когда в 2018 году я переехал в Санкт-Петербург - тоже достаточно специфический город. И я прекрасно понимал, что я здесь никогда не буду своим. И хорошо. То есть я гость, я нахожусь в путешествии. 

Мне действительно хочется сохранить то, чего здесь нет, и то, чего здесь недостаточно. А с другой стороны, я абсолютно открыт тем вещам, которые могли бы меня обогатить, принести мне пользу в эмоциональном и творческом плане.

— Я для себя лично определяю это не столько как утрату собственной идентичности, а скорее как адаптацию к текущим условиям. Я считаю себя человеком достаточно интегрированным, в том числе потому, что я разобралась со всеми местными штуками, с бюрократией. И стремлюсь к тому, чтобы мой круг не ограничивался русскоязычными друзьями и коллегами. Но забывать и выдавливать из себя российскую культуру и язык я совершенно не готова. Конечно, хорошо, когда есть возможность всё сочетать. И крупные европейские города нам, безусловно, такую возможность дают. Берлин - конечно.

— Вне всякого сомнения. Мне кажется, что вот таких городов всего три в Западной Европе: Амстердам, Лондон и Берлин. Это международные города. Дальше уже в меньшей степени. Но даже пока я жил в России, я старался не ограничивать себя исключительно русскоязычным кругом. У меня был период в жизни, когда я девять лет подряд каждый год ездил в США, на конференции и концерты. Проводил мастер-классы в Калифорнийском институте искусств, стажировался в Мичиганском университете и так далее. Я вообще очень плохой турист. То есть, мне не интересно ездить просто так. Если ты выезжаешь на неделю, то обязательно должен играть или что-то делать. Поэтому куда бы я ни приезжал, за очень редким исключением, обязательно была какая-то  профессиональная деятельность. И это продолжается до сих пор. Я человек по природе не очень связанный с территорией проживания, не очень связанный с привычным менталитетом. Наоборот, интересны другие культуры изучать. Поэтому у меня нет никакой ностальгии по территории, по языку. Английский здесь везде.

— Да и с русским вряд ли есть проблемы в Берлине.

— Да, конечно. Просто здесь очень неоднородное так называемое сообщество, в том числе творческое. Я говорю “так называемое”, потому что таковым его можно назвать с натяжкой. Потому что люди пребывают здесь разное по продолжительности время. У них очень разные установки, иногда резко противоположные. Но я абсолютно не зациклен, у меня нет особого интереса функционировать исключительно в русскоязычном пространстве. Все проекты, которые делаются, это международные проекты.

— Я правильно понимаю, что в переезде вам, среди прочего, помогло преподавание?

— Да, с октября прошлого года я начал преподавать в университете искусств на музыкальном факультете (Universität der Künste Berlin). Это пример условного везения и того, как работают связи. Моя коллега, пианистка, профессор Университета искусств, неожиданно предложила мне работу. При том, что у меня нулевой немецкий. Но оказалось, что с этим нет проблем, потому что все студенты говорят на английском. Конечно, весь мой прошлый преподавательский опыт пригодился.
 

— Пришлось ли что-то изменить в вашем  преподавательском подходе на новом месте?

— Пожалуй, что нет. У меня очень разные студенты с разными запросами. Я сейчас говорю не только об университетских студентах, но еще и о частных, потому что я преподаю как фрилансер, как частный преподаватель. И у меня очень разные люди от начинающих, которым просто нравится звук фортепиано, они хотят свои любимые песни петь, до профессионалов, которые осваивают новые горизонты для себя, для своей профессиональной деятельности. Поэтому спектр очень широкий. Мне очень это нравится, потому что эта работа не дает скучать. Да, есть какая-то местная специфика, но она не связана с творчеством, она связана с бумажной рутиной. Но это тоже не сильно сложно.

— Ощущается ли разница с российскими студентами?

— У меня студенты из России, Беларуси, Франции, Бельгии, немецкие студенты. И они все разные. Если мы говорим про профессиональное обучение, то у меня восемь немецких студентов. Они тоже очень разные. Я преподаю курс в рамках программы для студентов, которые будут преподавать музыку в общеобразовательных школах и гимназиях. А там очень интересные требования, от которых я пришел в полный восторг. Потому что студенты должны уметь петь песни, аккомпанировать себе, уметь импровизировать на разные гармоничные структуры. Там довольно крупный список. Туда включена и свободная импровизация. И когда я это увидел, совершенно обалдел. Я нигде не видел курса еще, который предоставлял бы столь широкий спектр возможностей студентов. Я преподаю несколько месяцев, и всегда очень интересно, потому что всё время что-то новое с ребятами разбираем. И мне кажется, что им тоже нравится.

— Какой сейчас горизонт планирования у вас?

— Никакого. Я ничего не планирую вообще. Я поступаю по ситуации. Мы все время ищем гранты, тут просто масса информации, надо её постоянно перерабатывать. Конечно, там такой серьезный фильтр, но какие-то вещи из этого срабатывают. Это буквально ежедневная работа. Потом я планирую концерты импровизационной музыки в Берлине. Иногда это планируется за два месяца вперед, иногда за три, а иногда просто на этой неделе. В Берлине в нашем комьюнити импровизационных музыкантов все очень легкие на подъем.

— Но это, наверное, должно быть свойственно музыкантам, кто занимается импровизацией?

— Должно, но не всегда. Как правило берлинские музыканты такой особенностью действительно обладают, за очень редким исключением. 
 

О ближайших концертах импровизационной музыки с участием Романа Столяра можно узнать на сайте: https://www.echtzeitmusik.de/index.php

Беседу вела Маргарита Минасян