Александра Фёдорова-Гальберштам, психолог, кандидат наук, автор программ по психологическому консультированию и музыкотерапии в сфере музыкального образования. Москва → Бар, Черногория

— Психологическая помощь музыкантам. Что это вообще такое?

— Всё, что связано с человеческой деятельностью, так или иначе,  затрагивает психологию. Однако есть профессии, которые без понимания и сознательного использования психологических механизмов просто не могут быть освоены. Музыкальное исполнительство и педагогика, безусловно, относится к таким профессиям.

Это психологоёмкая отрасль, если так можно выразиться, потому что тренировка, связанная с освоением музыкального языка, координации и звукоизвлечения, требует огромного количества психологического тренинга- внимания, памяти, мышления, воображения, рефлексии, самообладания и т.д.

Никто на старте этого не говорит, но в процессе освоения профессии выясняется, что быть музыкантом — значит не только овладеть музыкальным языком и технологической стороной, но и нести огромные эмоциональные затраты в сценической деятельности, к которым мало готовят.
Если об этом не заботиться, то  нервно-психические ресурсы быстро истощаются, и, к сожалению, иногда это истощение оказывается невозвратным, наступает эффект выгорания.

Если говорить кратко, то психологическая помощь музыкантам — это попытка минимизировать эти риски, ввести в обиход профилактические, здоровьесберегающие и восстановительные методы на всех этапах: начиная со школьного обучения, и особенно - переходя в профессиональный регистр, где нагрузки многократно увеличиваются, а ответственность растёт. Это способ не только сохранить профессию, но и помочь людям на всей длительной жизненной дистанции  в ней присутствовать более здоровым и сохранным образом.

— Можно ли сказать, что психика творческого человека отличается, и как она отличается?

— Да, безусловно. Однако это очень обобщённое утверждение. Творчество как принцип жизнедеятельности — это поиск новых путей адаптации, и в этом смысле оно присуще всему живому. Художественное творчество, в свою очередь, основано на уникальном субъективном переживании. Оно сильно ориентировано на эмоции. С одной стороны, музыканту нужна глубина, чувствительность и тонкость восприятия. С другой — огромная выносливость, чтобы выдерживать нагрузки, транслировать смыслы и находить для них форму.

Таким образом, это сочетание, казалось бы, противоположных качеств: высокой эмоциональной чувствительности и большой стрессоустойчивости.

— Как музыканту понять, что нужна психологическая помощь? На что обратить внимание, чтобы осознать, что требуется поддержка специалиста, а не просто хороший сон?

— Сложно отделить одно от другого. Одна из главных проблем заключается в том, что музыканты почти никогда не обращаются за помощью заранее. Обычно нужно дойти до критической точки, чтобы признать необходимость внешней поддержки.

— Почему так происходит?

— С раннего возраста музыкантам внушают: ты отвечаешь за всё. Ты должен полностью управлять своим временем, заниматься максимально интенсивно, выдерживать нагрузки и при этом не разрушаться. Всё, что ты получишь, — результат исключительно твоих усилий. Когда и в каком количестве он будет, неизвестно. И будут ли вообще.

Это довольно типичный набор установок. Люди входят в профессию с ощущением, что всё зависит только от их усилий, и исключительно в сторону их увеличения. Любимая фраза, которую до сих пор можно услышать во всех консерваториях: "Что бы ни происходило, надо просто больше заниматься."

"Иди и дальше копай. Песок просеивай, ищи." Что искать? Как искать? Как не повредиться в процессе этих поисков? Это, как правило, считается недостойным обсуждения многими профессорами.

Ещё одна большая проблема состоит в том, что в музыкальной сфере существует некоторый обвинительно-требовательный  дискурс. Если ты не достиг чего-то, это твои проблемы. Если у тебя что-то заболело — это тоже твои проблемы, сам виноват. Если ты не знаешь, как осуществить интерпретацию, предлагаемую педагогом, дирижёром или режиссёром, это опять твои проблемы, и ты виноват вдвойне. Это никого не волнует. Всё это — твоя личная зона ответственности. Человек начинает воспринимать себя как неисчерпаемый источник ресурсов, бездонный колодец, из которого всё время нужно черпать. Если он опустел, значит, что-то не так с ним, и помочь некому.

Чаще всего, когда начинаются проблемы, музыканты идут к друзьям или, реже, к педагогам, если есть доверие. Чтобы дойти до специалиста, обычно нужно пройти несколько кругов самостоятельных попыток, потом обратиться за советом к друзьям. До психолога доходят, когда боли физические, или моральные,  становятся невыносимыми. Пока они выносимые, все играют, всё кажется нормальным — это не повод для обращения за помощью. Отношение к себе оказывается крайне эксплуататорским.

Чаще всего за помощью обращаются уже тогда, когда появляются серьёзные проблемы: физические симптомы перенапряжения, потеря голоса, сценический стресс — это основные категории проблем.

— Выгорание может к этому относиться? Можно ли его таковым назвать?

— Конечно. Выгорание — это стадия, на которой все ресурсы исчерпаны. Это последствия длительного стресса. Оно не возникает внезапно, это не шоковая ситуация. Это длительный процесс, в котором постепенно подтачиваются адаптационные силы: моральные, эмоциональные и физические. Чаще всего заметнее эмоциональный слой, где мы начинаем терять живость переживаний, и эмоции уходят в негативный спектр. В худшем случае это может стать препятствием для продолжения жизни, человек уходит в депрессию, жизнь видится как тягостная и безрадостная, даже мучительная вещь, тягостная необходимость.

— С этим возможно что-то сделать? Можно ли вернуть любовь к музыке после выгорания?

— Не скажу, что в 100% случаев, но, в основном, да. Психологическая помощь возможна на любом этапе, но с выгоранием она самая сложная. Если человек опустошен и исчерпал все свои ресурсы, крайне сложно его реабилитировать. Это глубокая восстановительная психотерапия.

— С какими основными запросами музыканты к вам приходят?

— 90% запросов связаны со сценическим состоянием. Это касается как подростков, которые впервые осознают уровень риска и нереалистичность своих ожиданий, так и студентов, которые в один прекрасный момент обнаруживают, что не могут спокойно выйти на сцену: возникают проблемы с памятью, координацией, физические боли или стресс, который зашкаливает в ответственных ситуациях. Это могут быть и взрослые, концертирующие музыканты, восстанавливающиеся после травм (как психических, так и физических). Это может быть новый уровень ответственности, а также возрастные изменения: когда всю жизнь хватало ресурсов, и человек жил с ощущением, что у него есть неисчерпаемый запас, а вдруг на фоне возрастного кризиса оказывается, что этого уже недостаточно, или всплывают детские травмы и подкашивают вполне благополучного профессионала. Часто это сценарий, когда неудачный конкурс в 13-14 лет неожиданно сказывается на сорокалетнем человеке, и тело и психика перестают слушаться с привычной отдачей и гибкостью.

Второй по частотности запрос — это проблемы в отношениях. Музыканты спрашивают, как перестроить свои профессионально значимые отношения, и как избавиться от голосов разнообразных критиков и обвинителей, которые поселились в голове и не дают двигаться дальше в жизни.

— То есть речь идет не только о текущих, но и о прошлых отношениях?

— Да, и так, и так. Взрослые чаще всего приходят, когда все ограничивающие внешние воздействия уже в глубоком прошлом. До этого нужно дорасти, дожить и осознать, что происходит в собственной голове,  и с чем можно работать. Чаще всего это связано с интроектами, укоренившимися профессиональными ограничивающими установками. В результате такой истории внутренний голос работает гораздо более эффективно, чем внешний. Это встроенные тормоза, к сожалению.

Если говорить о молодежи, то чаще всего этот конфликт внешний, он разворачивается в текущем времени, в отношениях с педагогом, родителями, коллегами. Тогда понятно, кто может быть оппонентом и как выстраивать с ним отношения.

Мы безусловно поддерживаем тех, кто стоит перед сложным выбором, стремится к развитию и росту автономии. Психолог может  поддержать рост самосознания музыканта, в итоге даже может произойти смена учебного заведения, педагога или рост независимости и дистанции от контролирующих или обвиняющих родителей. Если человек пришёл к психологу сам и понимает, в какой зоне находятся его проблемы, какой вклад он сам в это вносит и как это всё поселилось в его голове и теле, тогда прогноз на улучшение очень хороший.

— Если мы посмотрим ретроспективно, как менялись запросы, их частота и содержание? Можно ли проследить это по собственному опыту?

Спасибо за этот вопрос! Это именно то, о чём я размышляю с тех пор, как поняла, что занимаюсь консультированием уже 30 лет.

Безусловно, есть вещи, которые совершенно не меняются и не зависят от временных, исторических, общественных и поколенческих обстоятельств, потому что они зашиты в смысл самой профессии. Эти вопросы встают перед каждым музыкантом в разной степени жесткости.

Это противоречие между тонкостью и способностью эмоциональной отзывчивости к музыке, которая предполагает душевную деликатность и хрупкость всей психической конструкции, и вместе с этим требование высокой стрессоустойчивости, стабильности и совершенно противоположных качеств. Это вне времени, и оно будет всегда.

История про сценический стресс универсальна, поскольку это социальное искусство. Мы выходим на сцену, на запись, показываем плоды долгосрочной, иногда многолетней подготовки. Этот эффект, связанный с социально предъявляемым финальным результатом — сама суть профессии, и эта часть тоже будет всегда.

Но степень жесткости разнится. Здесь есть влияние общественной модели, воспитания, образования и самой системы музыкальной жизни, которая, конечно, имеет большие культурные различия. Прежде всего, это общественная модель и настройка.

В этом смысле 30 лет назад проблемы были те же, но они гораздо труднее осознавались, проговаривались и предъявлялись. Не было готовности обсуждать эти вопросы, это было почти полное табу, и точно не было готовности обращаться к специалистам.

Я помню, как мы начинали в 90-е: ходили по музыкальным училищам и вузам, объясняли педагогам, что существует такая специализация — психология музыкального образования. Идея, что музыкантам нужен психолог, казалась крайне странной в те годы. Постепенно к началу 2000-х накопилось достаточно теоретического материала, стали вводить учебные курсы по музыкальной психологии, и поле психологии музыкального образования начало формироваться. Все стали интересоваться общей и даже клинической психологией, очень выросла осведомлённость.

Еще одной важной вехой было создание в 2015 году единственного в своем роде Центра поддержки профессионального здоровья музыкантов совместно со знаменитой пианисткой, Полиной Осетинской. Было много сделано для внедрения идей оздоровления педагогики и исполнительской практики, как в физическом, так и психическом плане. Мы начали собирать специалистов, делать сезонные школы, выездные интенсивы, это было прекрасное время. Многое из того, что я делаю сейчас является прямым продолжением этой работы,  и это настоящее профессиональное счастье, обрести соратника в лице такого крупного музыканта, человека уникальной жизненной силы и глубины, как Полина. 
 

— С какими основными психологическими сложностями сталкивается музыкант в эмиграции?

— С одной стороны, музыкант — это такой же человек, как все остальные, и разделяет все риски ситуации, профессиональные, эмоциональные и социальные. Материальную сторону я сейчас даже упоминать не буду.

В любом случае этот период чрезвычайно кризисный. Даже если это не эмиграция, а просто временный переезд по контракту, это всё равно кризис. А если это отъезд с политическим оттенком, с идеей невозврата или неуверенности в возможности возврата, это очень тяжёлое переживание.

У музыкантов особая роль: с одной стороны, они имеют большое преимущество по сравнению с остальными. Музыканты изначально склонны к свободному перемещению. Эта профессия предполагает путешествия как часть нормальной жизни и карьеры. То есть готовность менять дислокацию у многих музыкантов уже является наработанным навыком.

Во-вторых, музыканты в целом очень адаптивны. Именно в силу профессии и необходимости приспосабливаться к разным социальным контекстам, руководителям и педагогическим моделям. Не говоря о том, что помимо необходимости учить язык, музыка сама по себе представляет универсальный язык. Даже не зная ни одного слова на языке страны, музыканты легко вливаются в коллективы и прекрасно себя чувствуют. В любом оркестре или театре мира есть русскоязычные музыканты. Грубо говоря, мы не едем на совсем пустое место.

В историях вынужденной миграции последней волны (после начала войны) нет какого-то одного сценария, по которому проходит этот кризис. Но кризис — это точка трансформации, роста и изменения, иногда вынужденного. Да, не все были готовы, да, мы такое не заказывали. Но есть понятие посттравматического роста. Иногда то, к чему человек приходит и во что его жизнь превращается после вынужденного переезда, оказывается гораздо ярче, интереснее и выше, чем то, что он мог себе даже намечтать.

— Может ли эмиграция стать ресурсом?

— Конечно, а как же? Во-первых, у нас есть архетипическая мечта о лучшей жизни. Никто никогда не сможет вырвать её из нашего подсознания.

Всегда есть надежда, что там, где нас нет, хорошо, и стоит нам приехать, как мы каким-то образом вольемся в новую реальность. Не всегда это соответствует действительности — скорее, почти никогда. Но иногда новые, заранее неизвестные обстоятельства и шансы судьбы действительно приводят к неожиданным поворотам и открывают совершенно другой этап жизни с новым качеством, направленностью и мотивацией, в другом окружении.

Это в любом случае полная смена социального окружения. Вот это самое трудное. Не язык или географические особенности, а то, что вокруг абсолютно другие люди. Поэтому в более выгодных условиях оказываются те, кто сохраняет какую-то ячейку вместе с собой: переезжая с семьей, дружеским окружением или коллегами, или те, кто очень адаптивен и быстро выстраивает новые связи. Больше всего страдают люди более интровертированного склада, погруженные в себя и плохо выходящие на социальный контакт. Им тяжелее всего.

— Есть ли какие-то инструменты для самопомощи, которые могли бы использовать люди в непростом состоянии?

Прежде всего, это техники, связанные с саморегуляцией психофизиологического состояния.

Сброс излишков тревоги помогает, прежде всего, через телесные практики и дыхание. Существует множество методик. Универсальная рекомендация — это телесно-ориентированные и дыхательные практики. Их нужно подбирать индивидуально, так как степень реактивности у всех разная, и с возрастом это может сильно меняться.

Мы можем работать в обе стороны и смотреть, что лучше срабатывает именно для нашей психофизики. Это долгий и глубокий путь, который имеет накопительный эффект и не срабатывает сразу.

Есть и более быстрый, парадоксальный метод, связанный с усилением напряжения. Мы можем взять физический мышечный зажим и, вместо того чтобы пытаться его сбросить или расслабить, наоборот, заметить и усилить его на некоторое время. После этого сброс напряжения происходит практически непроизвольно. Для многих музыкантов это более работающий метод: пойти в сторону напряжения, чуть-чуть его подчеркнуть и усилить. После этого отпускать - и становится легче, потому что бесконечно напрягаться невозможно.

Мышечный ответ будет по принципу дополнительности, всегда в противоположную сторону. На этом эффекте построены многие техники, и их я точно рекомендую в первую очередь. Конечно, важно и самонаблюдение — все вербальные, нарративные практики, когда мы можем просто сесть и написать, сформулировать словами и текстом всё, что гнетёт, особенно трудноформулируемые и социально не одобряемые чувства, которые трудно осознать и предъявить напрямую.

Голосовая и вокальная терапия, а также многочисленные дыхательные практики не знают равных в степени освобождения подавленных и малоосознаваемых эмоций.

Кроме того, очень важно создавать круг реальных новых социальных связей и возможности действовать самостоятельно, даже когда затруднены контакты с близкими или поддерживающим окружением. Мы все по миру раскиданы на большие расстояния. Тем не менее, виртуальная поддержка дает ощущение, что эти связи сохранны вне зависимости от расстояния и жизненных обстоятельств, продолжает работать.

— Давайте поговорим о музыкальном образовании и его гуманизации.

Мне посчастливилось получать педагогическое образование в годы начавшейся перестройки, когда стали актуальными гуманистические ценности и возвращение смысла отдельной личности и субъектности. Это незабываемый опыт, поскольку мое поколение получило поистине вдохновляющий заряд энергии освобождения, обновления отживших формальных рамок. Тогда на кафедрах педагогических вузов говорили: давайте повернемся лицом к нашим ученикам, к их ценности как личностей, будем рассматривать их не как безликую массу и критически оценим советские идеологизированные тексты, где во всем сквозит соцзаказ, а главное слово — “формирование” чего-то, заказанного “сверху”. Мы поддержим их, будем растить и создавать условия для их естественного развития. В гуманистической парадигме есть вера в то, что каждый человек уникален, и его развитие не полностью запрограммировано семьей, обществом, педагогами, есть свобода воли и она ведет к творческой самореализации. 

Гуманизация — это возвращение к гуманистическим ценностям, поддерживающей и развивающей педагогике, а не педагогике высоких достижений, как в спорте. У нашей сферы много общего с этой парадигмой: музыка становится моделью высоких достижений, социальным лифтом и мифом о том, что “музыкант” — это престижный жизненный сценарий, имеющий шанс на большую карьеру. Но все это оказывается вторичным, если мы говорим о личности и приоритете ее внутреннего развития.

Гуманизация подразумевает также снижение безумного градуса насилия, которое в этой сфере, к сожалению, не только не исчезло, но и увеличивается. В России мы наблюдаем возврат нормализации насилия, даже в тех формах, которые в советское время считались неприличными, как-то маскировались.

Сейчас, например, довольно распространена  ставка на ожидания финансовых результатов учеников, которым бывает всего 8-9, или 12-13 лет, и родители с педагогами могут открыто их ориентировать на победу любой ценой, стремиться к высоким премиям, причем ребенок даже не увидит и малой  доли этой суммы. В некоторых кругах это считается нормой, и это, безусловно, сценарий эксплуатации. Хотя это редкость, в определенных кругах такая практика вполне нормализована.

— Усиливается эта тенденция вследствие чего?

Это, вероятно, вопрос для социологов, но я думаю, что это следствие сознательного курса на снижение ценности человеческой жизни и переживания безопасности, субъективного комфорта. У меня много близких друзей-психологов, работающих с темой домашнего насилия, статистика роста обращений за помощью неуклонно растет, особенно начиная с пандемии.

Я считаю, что это звенья сознательной цепи, имеющей целью обесценивание человеческой жизни, что мы видим как весьма быстро реализуемый социальный проект. Это чудовищно с точки зрения гуманистических ценностей.

К сожалению, в детско-родительском, воспитательном и педагогическом ключе эти вещи прорастают, как сорняки, очень быстро.

— Наверняка с вами спорили, говоря: а зато вон какие результаты!

— Аргумент о высоких результатах — это красная тряпка для психологов. Это сразу означает, что ребенок для родителей и педагогов становится  “нарциссическим расширением”, его используют как заложника в модели достигаторства, превращая по сути в неодушевленный объект, который должен приносить определенные дивиденды. Это довольно страшная вещь — объективация как по отношению к другим, так и к самому себе.

К сожалению, музыканты склонны к этому. Эта спортивная идея о том, что нужно себя изнурять, отключать чувствительность, потому что она несовместима с нагрузками... Работать до изнеможения, пока есть хоть какая-то возможность, без выходных и пауз, игнорируя нарушения этики, “неуставные” отношения и прочее.

— А можно ли пофантазировать на тему педагога XXI века, каким бы его хотелось видеть?

Да, такие педагоги уже есть. Эти гуманистические зерна не ушли в песок, и это огромная радость. Несколько лет назад я предложила концепцию "психологически информированной педагогики".

Конечно, педагоги не должны становиться психологами, но важно понимать закономерности развития, что в развивающейся личности наиболее хрупко и подвержено травмированию, где находятся наши профессиональные риски и где мы можем оказать плодотворное, поддерживающее воздействие. Это происходит на стыке с музыкотерапией, когда педагогический процесс меняется. Музыка перестает быть моделью социального достижения и сверх-конкурентной площадкой, где нужно обязательно победить, и только первое место обладает привилегиями.

Педагогика XXI века опирается на научные знания и методы работы, направленные на развитие сложных психо-физических навыков. Однако в консерваториях этому мало учат в прикладном, практическом смысле, например, как работать с детьми разного возраста, с различными особенностями развития, уровнем подготовки и мотивации.

Я считаю, что педагог XXI века должен обладать этими знаниями по возрастной психологии, основам физиологии, психологии общения и развития не только теоретически, но и на практике. Он должен уметь ставить перед собой практические задачи, налаживать контакт, и это, конечно, огромный творческий вызов, ведь учитель — это бесконечно творческая профессия.

— Кроме консультирования, какие еще мероприятия вы проводите?

О, это большая тема! У нас бурно развивается музыкально-психологический проект Psymuza, есть большой обучающий годичный курс переподготовки, он идет онлайн. Совсем скоро, с  13 по 17 апреля состоится ретрит для музыкантов в Италии, в Тоскане. Это маленькая закрытая группа, цель которой — интенсивное восстановление и поддержка, снижение сценического стресса, отдых от сверх нагрузок и обязательств. Мы будем использовать разные методы: саморегуляцию, медитативные практики, арт-терапию, голосовую и телесную терапию. Это такое теплое, камерное мероприятие, дающее эмоциональную безопасность и опору. Кстати, информация для самых решительных - у нас еще есть последние свободные места!

Наши участники — это взрослые музыканты с исполнительскими и преподавательскими европейскими карьерами, которые собираются вместе, чтобы побыть вне социального конкурентного поля. Все построено на поддержке и возможности расслабиться, быть с собой. На этом курсе будет много тишины и созерцания. Это не учебный интенсив, где нон-стоп что-то происходит, и надо предъявлять результат, а терапевтическая программа, дающая  паузу для восстановления эмоционального  баланса и контакта с самим собой. Каждый возьмет что-то свое из предложенных методик.

А с 1 по 4 мая мы проведем большой фестиваль "Музыка и Здоровье" в Черногории, на берегу Адриатики. Это большое событие, со множеством психологических, педагогических и музыкотерапевтических форматов: спонтанные коллективные импровизации, танцевально-двигательные и голосовые практики, психологические группы и тренинг по сценической психологии, телесно-ориентированная терапия, исполнительские мастер-классы по фортепиано, скрипке, саксофону!

— На кого ориентировано это мероприятие?

Здесь нет жесткой профессиональной рамки. Это открытый формат для учащихся, студентов, музыкантов-любителей и всех, кто интересуется музыкой. Но для профессионалов будет углубленная программа с восстановительным эффектом.

Подробности о ближайших мероприятиях на сайте psymuza.ru

Беседу вела Маргарита Минасян